Первичные поиски убийцы ничего не дали, и Элендар, решив, что покидать замок в ночь будет не только поспешно, но и крайне немудро со всех возможных углов наблюдения, отпустил своих сидхе по выделенным им покоям, а дозорных — проведать коней, и теперь мерил шагами галерею с покрытыми изморозью узкими стрельчатыми окнами, как по клетке вышагивает беспокойный дикий зверь.
Лунный свет не греет, и не течёт под гору река, как издревле известно и исполняют в песнях барды. Но он имеет свойство жечь. Его зрение, слабое и размывающееся от отражённого сияния и бледного зимнего солнца, даже не выглядывавшего из-за туч во время дня, невозможно обострялось по ночам, и он бродил так, беспокойный, слушая стук сердца, призывающий к охоте. На кого? На убийц, хотелось бы, но этим, в эту ночь, уже безраздельно распоряжался хозяин замка, и он из чистого снисхождения не торопился нарушать уклад людских земель, хотя хотел, и соблазн был велик.
Пять раз уже он открывал свой дневник, и закрывал, не написав ни строчки. Ночной беспамятный близнец тоже молчал, уж несколько ночей, хотя привычкам Элендар не изменял, и на их сохранность полагался в сохранении собственного рассудка. Солнце встаёт на востоке, птичка чистит пёрышки, а король-затворник пишет свои мысли, укладывая их в ровные и вымеренные строки каждый день, каждую ночь.
Но он был голоден, и этот голод не удовлетворяло ни вино, ни дичь, ни добрый разговор. А худой, как в зале, роптанье, потасовка — и вовсе обостряли. Он знал себя хорошо, чтобы понимать: он хочет магии и крови. Своих врагов, в идеале, ведь насилие честно лишь когда ему есть место и повод. Но враг невидим, место — не его, а голод — голод здесь, и, значит, его нужно уговаривать мучительным во всём этом беспокойстве упорным созерцанием, и чистой силой воли. Ночь напролёт, каждую ночь, пока не забудется от усталости, уповая, что копящаяся злоба окажется слабее ступора загнанного до истощения всяческих сил тела, и он не встанет, пока не пробудится его разум. Не важно, с каким тщанием изучаешь запретные гримуары и выставляешь запреты — тёмный исток — коварная ловушка, потому что вся магия имеет цену, а та, что может больше — имеет слаще вкус, но выше цену. Цену, которую не хочется платить. Не за свой счёт. И вся суть тёмной магии, она ведь именно в этом — не обязательно за свой счёт. Хотя он сдерживался.
— Об этом вы желаете поговорить, король Калиндор?
"Мой названный брат", — хотелось добавить, но этого Элендар не сказал. Предположил, и, может, не ошибся, что будет звучать это как издёвка. Получив ключи от путеводных камней и токов мистической энергии своего леса, он, может, и должен был сам осознавать побольше, насколько нелепым было опираться на слухи, вопрошая другого венчанного короля-чародея сидхе о том, что происходит в его домене.
Зимородок промедлил, а потом повернул к нему лицо, с трудом отрываясь от сада, где чахла Иссилиэль. Глаза саатина горели янтарём, а на изнемождённом и выбеленном лице с потемневшими дочерна знакомыми с войны шрамами красовалась усталая полуулыбка и вздёрнутые безоружно брови. У него было время поразмышлять, сколько разделённой надвое жизненной силы он теперь забирал у сестры, пусть даже она одревенела. Из-за него ли, и из-за него ли только. Доля в страданиях определяла степень вины, и, видят боги и предки, у него была совесть.
— Тени становятся длиннее. У нас упадок. Детей не зачинают никогда, кроме больших гуляний в сильные дни Солнца и Луны. Молодые устают и засыпают. Вот, например, моя сестра. У вас, полагаю, тоже? Поэтому она?

Отредактировано Элендар Зимородок (Сегодня 01:16)