Весь день Мариголд не находила себе места. После завершения первого утреннего приёма ей позвонила клиентка и сообщила, что не сможет приехать из‑за тревожных событий в городе. Женщина явно была взволнована. Она даже не сумела толком объяснить, что именно её так встревожило, но настойчиво посоветовала включить телевизор.

Мариголд подошла к экрану и нажала кнопку. Медленно опустившись на диван, она вслушалась в слова ведущего новостей. Кровь застыла в жилах: репортаж с места событий поверг её в ужас. Рука непроизвольно потянулась к груди, словно пытаясь унять бешеный стук сердца.

В сводке сообщили, что два района Валенштайна попали под карантин. К счастью, они находились достаточно далеко от их дома и Мариголд чуть выдохнула с облегчением, но тревога всё равно не отпускала. Она тут же схватилась за телефон и принялась набирать номер дочери, чтобы узнать, как у той дела.

Школа Эшли располагалась в другом районе, но это не успокаивало. В последнее время школьников иногда водили на экскурсии, поэтому она переживала: а вдруг дочь оказалась где‑то поблизости от опасной зоны? Мариголд отчаянно хотела услышать голос Эшли, чтобы наконец успокоиться и перестать терзаться мыслями о самом худшем.

В памяти всплыли странные сны, которые она в последнее время видела почти каждую ночь. Раньше она старалась не придавать им значения, списывая на усталость, но сейчас они вдруг показались ей неслучайными.

Трясущимися руками Мариголд набрала номер Эшли и прижала трубку к уху. В динамике раздались долгие, томительные гудки. Они тянулись бесконечно, пока наконец не прозвучал бездушный электронный голос: «Абонент недоступен».

Весь оставшийся день Мариголд провела на нервах. Тревога не отпускала, мысли крутились вокруг Эшли, и, чтобы хоть как‑то успокоиться, она достала карты и сделала расклад. Карты уверяли, что с дочерью всё в порядке. Это немного уняло внутреннюю дрожь, но не до конца.

Она попыталась дозвониться и до школы, но безрезультатно. Судя по всему, секретарь канцелярии уже ушёл домой: в трубке раздавались лишь долгие гудки. Мариголд вздохнула, сжала кулаки и твёрдо решила взять себя в руки. Однако у неё это слабо получалось.
К моменту, когда Эшли наконец вернулась домой, Мариголд успела накрутить себя до предела.

— Всесоздательница! Где ты была столько времени?! — услышав знакомые шаги и голос дочери, она мгновенно оказалась в холле и бросилась к ней. — Где твой телефон? Я весь день пыталась до тебя дозвониться!

— Я чуть с ума не сошла, Эшли! — повысив голос, сказала Мариголд. Но вместо возмущённого рыка дикого зверя в её словах прозвучал крик отчаяния, который она так долго держала внутри.

Мариголд не могла поверить, что дочь просто забыла написать о задержке в школе. Но, видя её сейчас перед собой целой и невредимой, она почувствовала облегчение. Это было куда лучше, чем если бы к дому подъехала полицейская машина с вестью о трагедии.

С тех пор как ей сообщили о смерти Майкла, страх потерять близких стал для Мариголд почти паническим. Она до сих пор не могла смириться с утратой: порой засыпала, обнимая какую‑нибудь его вещь, ещё хранившую знакомый запах. И теперь этот страх перекинулся на дочь.

Было даже удивительно, что несмотря на все свои страхи, Мариголд давала дочери личное пространство. Оправившись после долгого периода оцепенения, вызванного горем, она не превратилась в мать‑тирана и сумела сохранить баланс между тревогой и доверием.

— Ты меня до инфаркта однажды доведёшь, — сложив руки на груди, добавила Мариголд, сократив расстояние между ними на шаг.

Она хотела прикоснуться к дочери, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, но всё ещё злилась и этой дистанцией показывала своё недовольство.

Впрочем, чтобы убедиться в безопасности дочери, ей не нужно было подходить ближе. Мариголд и так видела, что Эшли в полном порядке. У неё не было ни ссадин, ни припухлостей. И, судя по всему, чувствовала она себя куда лучше, чем сама Мариголд, проведшая весь день в тревоге.

— В городе непонятно что творится, а ты где‑то там и даже не берёшь трубку, — посетовала она. — Что, по‑твоему, я думала всё это время? А если бы что‑то случилось? До тебя даже не дозвониться…

От стресса у неё разболелась голова, и она прижала указательный палец к переносице, стараясь унять подступающую боль.

— Я точно поседею раньше времени… — выдохнула Мариголд, после чего посмотрела на дочь. — Но ладно… главное, что с тобой все хорошо, — она попыталась успокоить себя этими словами, но получилось неважно.

Мариголд не любила ссориться с дочерью. Она искренне переживала за неё и не хотела, чтобы Эшли думала, будто она ищет любой предлог для конфликта. Споры в принципе были ей неприятны и гораздо важнее было сохранить доверие и близость.

— Ты вообще проверяла свой телефон? — спросила она, смотря на дочь.

— Пустяки, — ответила Мариголд, но дочь не услышала её слов, поскольку уже направилась на кухню.

Признаться, Мариголд и сама не помнила, ела ли сегодня что‑нибудь. Весь день прошёл словно в сумбуре, слившись в размытую череду тревожных событий. В памяти отчётливо сохранилось лишь одно — беспокойство, с которым она снова и снова набирала номер телефона Эшли и вместо ответа слышала лишь монотонные гудки. Грешным делом, у неё даже появилось желание позвонить кому‑то из своих подопечных, работающих в полиции, чтобы попросить о личной услуге. Но она сдержалась и не стала этого делать.

Впрочем, если бы Эшли не вернулась и к вечеру, Мариголд, пожалуй, обзвонила бы всех до единого, лишь бы найти дочь. У неё больше не осталось никого дороже. Да и если бы даже кто‑то был, Эшли всегда занимала в сердце особое место.

Мариголд мысленно вернулась в прошлое: она помнила, как нянчила малышку на руках, как боролась с высокой температурой во время простуд, как терпеливо помогала с уроками, как они вместе проводили тёплые вечера — то увлечённо собирая пазлы, то раскрашивая забавные фигурки. У них всегда были особые, по‑настоящему близкие отношения, наполненные нежностью и взаимопониманием.

Когда Эшли вернулась и протянула блистер с таблетками и стакан воды, Мариголд приняла их, неторопливо открыла упаковку и выпила лекарство. В эту минуту, пока она принимала таблетку, между ними царило молчание.

— В холодильнике есть вчерашний рулет. Пойдём разогреем его и поедим, — предложила она.

Мариголд совершенно не хотела есть, но она посчитала, что за ужином им будет гораздо проще разговаривать.

«Даже на водопое все дикие животные равны, — мысленно продолжила она свою мысль, — и лев пьёт рядом с антилопой». Эта старинная поговорка вдруг отчётливо всплыла в памяти, напомнив, что общие действия сближают и помогают преодолеть разногласия.

Когда рулет был подогрет, и они сели за стол, Мариголд не торопилась притронуться к нему. Она временами цедила воду и посматривала на телевизор, из которого шла трансляция новостей.

— Знаешь, у меня было какое-то время подумать кое над чем, — сказала она, посмотрев на дочь. — В Валенштайне в последнее время слишком неспокойно. Этот город в принципе никогда не был спокойным, сколько я его помню. Может быть, нам рассмотреть вариант переезда?

Мариголд тоже очень любила этот дом, но, вместе с тем, временами, когда нахлынывали воспоминания, ей становилось очень тяжело находиться в нём. Она понимала, что не сможет так просто забыть о том, что именно здесь прошли лучшие годы её жизни. Но также осознавала, что у неё не получится продолжить жизнь, не оборачиваясь назад, если они останутся в этих стенах.

Пожалуй, это было очень нечестно по отношению к Эшли, ведь в тот момент она думала в первую очередь о себе. Но ей и правда казалось, что для неё будет лучше пройти обучение где‑нибудь в школе для подростков, наделённых способностями, а не в общефракционной. Раньше она думала иначе. Ей казалось, что так девочке будет проще влиться в общество, стать его частью и жить по правилам. Но со временем она изменила своё мнение.

Сейчас Мариголд всё больше думала о том, что жизнь в Валенштайне, по тем правилам, которые определило для них общество, не самый лучший вариант для них. Этот город и раньше был полон опасностей, а теперь, когда установили карантин, мысль о том, что здесь небезопасно, стала почти невыносимой.

Возможно, где‑нибудь в пригороде Смоука — среди природы и свежего воздуха, но вместе с тем недалеко от самого города, — было бы гораздо лучше. Так можно было бы удобно добираться до школы и вести практику, сохраняя при этом ощущение свободы и находясь вдали от гнетущей атмосферы большого города.

И подальше от тех мест, которые напоминали бы ей о безвозвратно потерянном прошлом. О муже, который, согласно официальным данным, покончил с собой… Нет, она до конца не верила в это, но порой мысли, крутившиеся в её голове, словно вязкая паутина, мешали ясно думать, затягивали в водоворот вопросов без ответов.

— Я понимаю твои чувства, Эш, — мягко произнесла Мариголд, стараясь сохранить дружеские ноты в разговоре. — Правда. Но… я уверена, что твои друзья, как и я, желают для тебя только лучшего.

На мгновение она замолчала, осторожно подбирая слова, а затем продолжила:

— Наверняка они поймут, если мы решим переехать, — как будто бы оставляя для дочери такую возможность, добавила она чуть тише. — И… сейчас столько средств связи — вы не потеряетесь, даже если очень захотите. У меня, к примеру, есть пациенты, которые живут в Лиаване, в Тезее… Мы регулярно связываемся через Speech: обмениваемся сообщениями, созваниваемся, иногда даже проводим видеоконсультации. Расстояние — вовсе не преграда, если есть желание оставаться на связи.

Она вопрошающе посмотрела на Эшли.

— И школа. Я долго сопротивлялась. Сомневалась. Думала, что правильно, а что нет… и сейчас… мне кажется, что школа, где тебя обучат способностям, а не просто адаптироваться в этом мире, будет гораздо… надежнее. Понимаешь? Детка, я желаю тебе только добра.

— Я правда так думаю, — мягко улыбнувшись Эшли, сказала Мариголд. — Я сомневалась. Наверное, даже слишком долго сомневалась в том, что это хорошая идея. Но… пора уже посмотреть правде в глаза. У тебя есть дар, и тебе нужно научиться управлять им, — она чуть подалась вперёд, уперевшись локтями в стол и уложив подбородок на сомкнутые в замок руки.

На самом деле Мариголд и сейчас во многом сомневалась. Мысли о переменах будоражили душу, порождая тревожные вопросы. Но в одном она точно не сомневалась — в том, что Эшли пойдёт на пользу смена обстановки. И что ей нужно больше практиковаться в магии, чтобы в будущем у неё не было проблем с ней.

— Мы те, кто мы есть, и чем больше ты будешь знать о мире магии, тем лучше, — произнесла Мариголд, улыбнувшись дочери. — Потому что знания дадут тебе возможность сделать выбор, руководствуясь не только чувствами, но и разумом.

Голос её оставался ровным, но в нём чувствовалась тёплая нотка. Она говорила искренне, без притворства.

— Ты сейчас в таком возрасте, когда многие вещи кажутся, может быть, не такими, какими они выглядят уже в моём. Так что это нормально — бояться перемен и не знать, кем ты хочешь стать. Я, честно говоря, тоже долго не могла принять решение. Да что там… порой я и сейчас не уверена, что знаю, кем хочу стать, когда вырасту.

Мариголд мягко рассмеялась, и в этой шутке, адресованной Эшли, читалась лёгкая ирония над самой собой, ведь Мариголд была уже достаточно взрослым и состоявшимся человеком. Но вместе с тем в её словах крылась и доля правды: как и всякий взрослый, она очень часто чувствовала сомнения в правильности своего выбора. В глубине души она понимала, что путь самопознания не заканчивается с возрастом, а вопросы о собственном предназначении могут возникать в любой момент жизни. Просто теперь она умела с ними справляться чуть лучше, чем прежде.

Ей хотелось, чтобы Эшли поняла, что сомневаться — не слабость, а естественная часть роста. А опора — в знаниях, в честном разговоре с собой и в поддержке тех, кто рядом. В семье. В друзьях. В том, что по-настоящему имеет значение в жизни.

— Я думаю, что твой отец тоже хотел бы этого, — наконец сказала Маригод и в глазах её отразилась тоска по прошлому.

Она знала, что должна отпустить его, и даже начала делать первые шаги к этому, но все равно пока это были очень робкие шаги.

— И я не прошу от тебя ответа сейчас. Понимаю, что нужно время, чтобы осмыслить все. Но, прошу тебя, не затягивай с этим. Хорошо?