Талириэль была вне себя от злости, но, когда услышала голос отца, тоже присмирела. Он действовал на всех детей примерно одинаково, вызывая благоговейный трепет. Однако в этот день они впервые увидели и другую его сторону характера. Король Братислав явно был недоволен поведением наследного принца и увлёк того за собой, оставив остальных с большим ворохом вопросов.

Больше всего вопросов было у принцессы Талириэль, когда брат почти напрямую обвинил принца Калиндора в том, что тот желает стать её мужем. Даже если бы при благоприятных обстоятельствах она и позволила бы себе думать об этом союзе, то сейчас даже разговоры о нём казались совершенно неуместными из‑за траура, который она носила.

О трауре по королеве Морвендис говорило всё: и чёрные одежды, которые не были украшены даже цветными драгоценными камнями, и бледность кожи девушки — следствие переживаний, которые никак не желали оставлять её.

Склонив почтительно голову перед отцом, когда тот проходил мимо, не забывая про манеры даже в столь щекотливых обстоятельствах, Талириэль какое-то время просто стояла неподвижно. Когда он увел за собой брата, она проводила их взглядом. Несмотря на злость, она беспокоилась за Элендила, но считала, что отец вразумит его лучше, чем кто-либо. У неё не было мыслей, что король посмеет причинить вред собственному наследнику.

Когда они с Калиндором остались почти одни, не считая даму, которая присматривала за ней, принцесса посмотрела на него и сказала:

— У Вас рана, Ваше Высочество, — её взгляд скользнул на его шею. — Позвольте мне помочь.

Только когда принц Калиндор согласился принять помощь, она пригласила его пройти обратно в замок. Там, в маленьком помещении, где чаще всего принимал лекарь, Талириэль позволила себе сама поухаживать за ним. В травах она разбиралась не хуже местных травников: королева Морвендис была увлечена этой наукой и с детства обучала ей дочь.

— Рана несерьезная, — сказала Талириэль, мягко прикасаясь чистой тряпкой смоченной в мази места пореза. — Но я должна попросить у Вас прощение за своего брата. Должно быть, он что-то неверно понял.

Талириэль ничего не слышала о разговорах про собственный брак, и была убеждена, что отец не посмел бы заговорить об этом в столь скорбное время.

— И все же, ответьте мне на один вопрос, — она заглянула принцу Калиндору в глаза. — Как вы думаете, почему он мог решить, будто Вы…, — Талириэль не закончила фразу, словно ей стало неловко произносить её вслух.

Щеки слегка задались румянцем, но лицо оставалось таким же спокойным, не выражающим излишних эмоций.

Ответ принца Калиндора расставил всё на свои места. И хотя Талириэль отчаянно не хотелось думать, что отец счёл нынешнее время подходящим для разговоров о свадьбе, она не могла сердиться ни на него, ни на принца.

Ей было хорошо известно, что мало кто из представителей правящей династии имел возможность выбирать спутников жизни по сердцу. Впрочем, ходили рассказы о тех, кому в этом деле крупно повезло. Например, тётушка Магдалина, к которой девушка питала тёплые чувства, поначалу была выдана замуж отцом не по любви — о чём не раз ходили слухи, — но со временем этот союз стал очень крепким, и в нём всё‑таки возникли настоящие глубокие чувства.

Мысли о собственной свадьбе не особо сильно пугали принцессу Талириэль, поскольку она понимала и принимала правила династических союзов, хоть и была довольно юна, чтобы в полной мере осмысливать политическую сторону этого вопроса. Однако думать об этом именно сейчас ей было всё же сложно. Собственные чувства — горечь утраты и боль от потери — не позволяли даже вообразить, что в её сердце когда‑нибудь вновь появится место для чего‑то светлого.

Кроме того, принцесса Талириэль считала, что думать о подобном в столь тёмные для Эсфаса времена всё равно что предавать память королевы Морвендис. Ей казалось, что каждый житель Эсфаса сейчас должен предаваться горю и не имеет права быть счастливым, пока не будет выплакано достаточно слёз, дабы почтить память покойной королевы.

Мысль о том, что принц Калиндор числится в списках потенциальных женихов, обожгла щёки принцессы. В прошлом, когда она была совсем ребёнком, он казался ей сказочным рыцарем. Теперь же стоило признать: и она, и её представления о нём заметно выросли.
Когда он накрыл её руку своей ладонью, она невольно подняла на него взгляд и их глаза встретились.

— Как же вы защитите меня, Ваше Высочество? — улыбнувшись ему, сказала принцесса. — Если мой отец и впрямь решил, что пришло время, то вряд ли кто-то сможет его переубедить в этом. Однако я уверена, что он не станет пренебрегать трауром…

Талириэль всё ещё верила, что король Братислав, даже если и рассматривает сейчас потенциальные кандидатуры для предстоящего союза, не станет торопить события. Если бы он начал приготовления до окончания траура, это сильно ранило бы её чувства. Это она бы ему не простила.

— Так уж повелось: принцессы не вольны выбирать, за кого выходить замуж, — с тихой горечью произнесла она. — Но даже в делах династических должен быть такт. Сейчас, когда я ношу траур, думать о свадьбе неуместно — это было бы почти кощунством. Думаю, что отец это понимает.

Желание принца Калиндора защитить её вызвало на лице принцессы улыбку. Он так искренне и одновременно забавно говорил о том, что они могли бы сделать с потенциальными женихами, что она не могла оставаться серьёзной. И то, что ему удалось вызвать эту улыбку в столь сложный час, многого стоило.

В какой‑то момент Талириэль даже забыла о горе, постигшем её. Она вспомнила, что порой, подходя к небольшому озеру на территории крепости, слышала лягушачье кваканье, и поняла, что больше не сможет воспринимать его так же, как раньше. Теперь ей всякий раз будет казаться, что это какой‑нибудь незадачливый принц прошлого квакает, сетуя на свою судьбу.

Когда же он заботливо накрыл её ладонь своей, Талириэль почувствовала, как в груди разливается приятное тепло. Он смотрел на неё с такой нежностью, что она действительно на короткое мгновение поверила, словно ему было под силу защитить её от всего и всех на свете.

— Это очень мило с вашей стороны, Ваше Высочество, — произнесла Талириэль, смотря принцу в глаза, — вот только… что же мы будем делать с принцем Калиндором? — её улыбка стала чуть шире.

Он либо совсем забыл, что и сам числился в списках потенциальных женихов принцессы, либо не воспринимал всерьёз свою кандидатуру. Как бы то ни было, Талириэль шутливо напомнила ему, что ещё недавно её брат был вне себя, полагая заподозрив его в интересе к ней.

— Превратим его в маленького очаровательного лягушонка или большую и очень представительную жабу? — чуть приподняв голову, нарочито театральным голосом произнесла девушка. — Или, может быть… в изящную зелёную ящерицу с золотыми глазами?

Талириэль чуть наклонилась к принцу и их лица оказались совсем близко друг к другу, но лишь на мгновение. Она с прищуром посмотрела ему в глаза, а затем шутливо коснулась кончиком пальца его носа.

— Вы забываете, Ваше Высочество, принц Калиндор, что вы тоже числитесь среди кандидатов на мою руку и сердце, — произнесла Талириэль, выпрямившись. — Что же мне делать с вами? Из вас наверняка вышел бы самый прелестный лягушонок, — она тихонько засмеялась.

Принцесса сейчас вовсе не думала всерьёз о собственном замужестве, но не подшутить над ним она просто не могла.

— Но спасибо за поддержку. Для меня это было важно, — её пальцы снова осторожно коснулись его шеи, словно крылышки бабочки.

Талириэль ничего не ответила на вопрос принца о том, что она думает насчёт его образа лягушонка с короной на голове. Но на её лице вновь заиграла улыбка — светлая, искренняя, — которая тут же отразилась и в глазах. Она улыбалась так открыто и без тени лукавства, как может улыбаться лишь человек, чьё сердце свободно от притворства.

Жизнь в замке Эсфаса, где каждый угол был пропитан интригами, не очерствила её сердце. Она росла подобно тепличному цветку, жаждущему света солнца и влаги утренней росы. Под присмотром королевы Морвендис, которая, быть может, была нелюбимой женой, но хорошей матерью, принцесса научилась видеть добро и сохранять чистоту души.

Случившаяся трагедия оставила след в её душе, чуть очерствив сердце, но не превратила его в камень. Она по‑прежнему умела радоваться мгновеньям, искренне улыбаться, замечать искру добра в чужих глазах и отвечать на неё столь же тёплым откликом. В этом была её тихая сила: боль не убила в ней человечность.

— Три луны, — в последний раз коснувшись его раны, произнесла принцесса Талириэль и вновь подняла взгляд к лицу принца. — Ровно три луны потребуется, чтобы от раны не осталось и следа, — уточнила она, поясняя свои слова.

Осторожно подняв сосуд с мазью, которой она только что обрабатывала рану принца Калиндора, Талириэль отошла от места, где он сидел, и поставила баночку обратно на полку рядом с другими снадобьями.

— Эта мазь — одна из лучших, — улыбнулась Талириэль, снова повернувшись к принцу. — Матушка учила меня всему, что знала сама: как собирать травы в полнолуние, как сочетать их, как готовить снадобья, способные исцелить даже глубокие раны.

Она подошла к нему и снова посмотрела в лицо.

— Жаль лишь, что матушка не поведала, как излечить душевные раны, — улыбка её стала грустной, а в глазах появилась уже знакомая ему боль. — Не уверена, что время способно заштопать их. А если и так… Возможно, я бы и не хотела этого. Не хочу забывать её. Не хочу думать, что боль когда‑нибудь утихнет. Хочу, чтобы она всегда была со мной — так я чувствую, что она всё ещё рядом.

Талириэль отвела взгляд в сторону. Она изначально не хотела обнажать свои душевные раны, но доверительный разговор невольно подтолкнул её к этому. Ей так хотелось поговорить с кем‑нибудь о том, что она чувствует, — с кем‑то вне круга собственной семьи. С тем, кто смог бы по‑настоящему понять глубину этой боли, потому что сам знал, каково это — терять кого‑то навсегда.

— Как ваш отец, Ваше Высочество? — спросила она, снова посмотрев ему в глаза. — Как король Лердион? Стало ли ему лучше? Как бы мне хотелось, чтобы наши близкие всегда были в добром здравии.

Талириэль глубоко понимала боль Его Высочества и искренне сопереживала ему, хотя её собственная душевная рана была ничуть не менее глубокой. Она восхищалась его стойкостью и способностью идти вперёд, невзирая на тяжёлые жизненные испытания, выпавшие на его долю. Ей бы очень хотелось научиться так же мужественно принимать удары судьбы, как делал это он, но она не чувствовала в себе той силы.

В душе её развернулась нешуточная борьба, и сердце постепенно оплетали тёмные ростки, проросшие из зёрен горечи утраты. Они тянулись вверх, словно ядовитые лианы, постепенно заглушая то светлое, что расцветало у неё внутри. Она не хотела верить в то, что матушка сама решила оборвать свою жизнь, и теперь злилась на весь мир за то, что он отнял её, оставив лишь пустоту и жгучую боль.

И все же, сейчас, видя глубокую грусть в глазах принца Калиндора, Талириэль забыла о собственной боли и почувствовала острую потребность в том, чтобы поддержать его. Она сделала шаг, приблизившись к нему, и мягко опустила свою ладонь на его плечо в поддерживающем жесте.

— Не падайте духом, Ваше Высочество, — произнесла Талириэль, и голос её стал чуть тише, словно она боялась потревожить ту тишину, которая возникла на короткий миг. — Я понимаю вашу боль как никто другой, — её пальцы чуть сжались на его плече, а в глазах появилась невыразимая тоска, которая сковала хрупкое девичье сердце в тиски.

Талириэль не знала, как ещё могла бы поддержать принца, но всеми своими действиями демонстрировала, что он не одинок. Она без слов давала понять, что он может не бояться поделиться своей болью с ней и она разделит её так же искренне, как свою собственную.

— И я не знаю никого, кто был бы столь же силен духом, как сильны вы, — добавила она, одарив его теплой улыбкой.

В следующее мгновение рука Талириэль скользнула с его плеча на щёку, а затем она сделала ещё один шаг и, приблизившись, мягко заключила его в объятия. Он сидел перед ней, и когда она склонилась над ним, его голова невольно оказалась у неё на груди. Сердце девушки билось чуть быстрее, чем обычно, но не от близости, а от глубокой духовной сопричастности. Она всем существом чувствовала его боль и хотела забрать хоть часть этой тяжести на себя, хотя её собственная давила на плечи, точно тяжелый валун.