Единый был довольно закрытой личностью, если не сказать загадочной. Именно его отстранённость от всеобщего внимания и создавала этот ореол таинственности. Однако нельзя было сказать, что он жил в вакууме,  хотя за последние десятилетия всё чаще предпочитал уединение, в котором черпал силы.

Будучи не только императором, но и главным духовным наставником Империи, он искал пути просветления. И именно в тишине обычно слышал то, что было не подвластно услышать человеческому уху, — голоса высших сфер, которые и вели его по пути, который он называл единственно истинным, а иных путей он уже не видел.

Встреча с Третьим Советником, назначенная на этот день, должна была начаться через несколько минут. Прежде чем тот переступил порог просторного кабинета, где по обыкновению принимал Единый, у императора оставалось время, чтобы углубиться в размышления и преисполниться познания.

Райкард Оро застал его как раз в тот момент, когда он заканчивал возносить хвалу Авалон, сложив руки перед собой. Отец всех был облачён в белое одеяние, подчёркивавшее его духовное просветление. Он был аскетичен и в жизни, и в одежде. Из украшений у него имелась лишь одна восьмиконечная звезда, блестевшая на фоне белой рубашки с высоким воротом.

Единый медленно поднял глаза, не размыкая рук. Его взгляд, глубокий и словно немного отстранённый, будто проникал в самые мысли Райкарда. У тех, кто общался с ним, нередко возникало впечатление, что он способен читать человеческие мысли. Вместе с тем, по непроницаемому выражению его лица было сложно понять, что происходило у него в голове. Именно это и внушало некоторым тревогу: провинившийся невольно начинал думать, будто Единому уже известны все его проступки.

— Ты вовремя, — произнёс он негромко, но голос его наполнил комнату. — Присаживайся, Райкард.

Восьмиконечная звезда на груди Единого слабо мерцала, отзываясь на его слова. Единый не сделал ни единого лишнего движения — ни жеста, ни кивка. Он олицетворял собой власть, выросшую не из титула, а из чего‑то более глубокого — из уверенности в своей правоте и связи с высшими силами.

— Я слышал о событиях в Западном доминионе, — немногим позже все тем же ровным тоном произнес он. — Теперь хочу услышать лично от тебя, что там произошло.

Конструкция речи Единого недвусмысленно указывала: он и так владеет значительной частью информации, но всё же желает услышать ответы от Третьего Советника. В общении с ним нередко появлялось ощущение, будто император проверяет собеседника — не столько на знание фактов, сколько на искренность и глубину понимания.

Подпись автора

Анкета

Всё то время, пока Райкард Оро говорил, Единый смотрел на него непроницаемым взглядом льдистых голубых глаз, в которых было сложно угадать, какие эмоции он испытывал — и испытывал ли он их вообще. За свою долгую жизнь — а было ему порядка четырёх тысяч лет — он научился безупречно держать лицо, и чувства, которые прежде переполняли его, действительно истончились, словно иссохшие ветки старого дерева. Однако он по‑прежнему умел улыбаться и даже выражать радость, хотя нельзя было сказать, что многое теперь могло доставить ему подлинное удовольствие.

За свою долгую жизнь он видел тысячи смертей, участвовал во многих войнах и своими глазами наблюдал, как рушились империи и исчезал прежний порядок. Со временем многое пресытило его, и даже человеческая жизнь как таковая перестала иметь высокий вес: ведь тело смертно, а душа способна пройти сотни перерождений.

Единый не был жесток в общем смысле этого слова. По крайней мере, он не считал себя жестоким. И за провинности он казнил не потому, что желал уничтожить своих врагов или тех, кто ими становился, а, как ему казалось, из милосердия. Отправляя на казнь, он словно даровал им возможность пройти ещё один круг перерождения, чтобы очиститься и усвоить кармический урок. Его решения всегда выглядели закономерными.

К ошибкам Единый тоже относился довольно философски. В особенности, когда их совершали ещё молодые люди. Впрочем, многое зависело и от самой ошибки.

Примерно тридцать лет назад, когда его собственная жена оступилась и совершила проступок, предав его доверие, он без колебаний отправил на казнь и её, и всех тех, кто был с ней в кровном родстве до седьмого колена.

В тот день, когда приговор привели в исполнение, он вознёс Авалону хвалу, искренне поблагодарив за дар видеть червоточины в сердцах людей. А той же ночью спал как младенец ничуть не тревожимый содеянным. Во всяком случае, так говорили при дворе: никто не видел в его облике ни тени раскаяния, ни следа душевных терзаний. Его лицо оставалось невозмутимым, а поступь — ровной, словно он свершил не жестокий суд, а исполнил неизбежный долг.

Сейчас Единый выглядел так же спокойно, как и тогда. Принимая взвешенные решения, он всегда руководствовался не сердцем, а разумом. Он уже давно отказался слушать голос сердца, а потому даже его милосердие исходило словно не от него самого, а от какой‑то внешней, высшей логики.

Дослушав рассказ про Западный доминион, Единый впервые едва заметно скривил губы — так он выражал недовольство. Однако гнев его был направлен не на наместника, которого он сам утвердил на должность, а на саму реальность: слухи подтвердились, и в той части империи действительно нарастало недовольство.

Когда Третий советник протянул ему тубу с прошением, брови Единого едва заметно приподнялись. Он взял её, аккуратно открыл, достал лист и, развернув, бегло пробежал глазами по строкам, попутно слушая объяснения.

— Я должен подумать об этом, — подытожил он, медленно оторвав взгляд от листа и устремив его на Райкарда. — Хочу пообщаться с Первым Советником, узнать, что он думает об этом.

Внутреннее чутье подсказывало Единому, что Кассиан ничего не знал об этом, а ему были ни к чему конфликты в собственном совете.

— Лучше скажи. Уже известны имена лидеров повстанцев? — следом поинтересовался он, вновь переключившись на рабочий разговор.

Подпись автора

Анкета