Найджел сидел в кресле напротив, наблюдая, как Ирма, укутанная в плед, обнимает Генриха. Гусь, этот вечно недовольный пернатый задира, сейчас притих и смотрел на экран с нелепым, почти человеческим любопытством. Найджел видел, как Ирма поглаживает его по шее, и на её лице нет привычной бравады, только тихая, почти испуганная задумчивость.
Когда она заговорила о страхе стать обычной фермершей, о вязании носков и кантри-музыке, Найджел сдержал усмешку. Он слишком хорошо знал эту женщину. Она могла сколько угодно бояться своей «обычности», но в ней не было ни грамма серости. Даже сейчас, в лесном доме, посреди запасов консервов и дровяной печи, она умудрялась выглядеть так, будто сошла с обложки глянца. Шёлковый халат поверх вязаного свитера, помада, подобранная под цвет пледа, — это была не фермерша, это была актриса, случайно забредшая на съёмочную площадку под названием «жизнь в лесу».
Потом она заговорила про крокодила и антилопу, принялась переживать за душевное состояние гуся. Генрих, конечно, понятия не имел, что там происходит на экране. Он просто видел движущиеся пятна. Но Ирма, как всегда, очеловечивала всё, что попадало в поле её внимания.
— Знаешь, — сказал Найджел, наконец решая нарушить молчание, — если ты начнёшь вязать носки, я первый встану в очередь. Только сначала, наверное, стоит потренироваться на чём-нибудь попроще. Шарф для Генриха, например.
Он взглянул на гуся, который косился на него чёрным глазом, и добавил:
— Хотя боюсь, он не оценит. У него свои представления о моде.
Найджел откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Внутри у него было странное, почти противоречивое чувство. Ирма боялась потерять себя, стать «обычной», а он смотрел на неё и понимал, что она не изменилась ни на йоту. Всё те же театральные жесты, всё та же нелепая, но искренняя забота о гусей, всё та же привычка превращать быт в представление. Даже её страх стать фермершей был по-своему изящен — она боялась не голода и холода, а утраты собственной исключительности.
— Что до кантри, — протянул он, — не переживай. Твой гуру, Джнанадеша, кажется, не одобрит такой музыки. Слишком приземлённая. Ты ж у нас женщина космическая, с мантрами и медитациями.
Он говорил это спокойно, без насмешки. В голосе его звучала тёплая, уютная ирония, которая была их общим языком. Генрих между тем пошевелился, устроился поудобнее на коленях у Ирмы и издал негромкое, почти удовлетворённое «га-га». Найджел нахмурился. Гусь явно наглел с каждым днём.
— А вот это уже ни в какие ворота, — пробурчал он. — Скоро ты начнёшь укладывать его спать в нашу кровать.
Он поднялся, подошёл к печи, подкинул пару поленьев. Пламя весело лизнуло сухую кору. За окном темнело, где-то там, за лесом, мир продолжал рушиться, но здесь, в маленьком домике, было тепло и почти спокойно. Найджел обернулся и посмотрел на Ирму. Она всё ещё обнимала гуся, но в глазах её уже не было того отчаяния, что мелькнуло пару минут назад.
— Не бойся стать обычной, — сказал Найджел негромко, возвращаясь в кресло. — Ты всё равно не сможешь. А если и сможешь… — он пожал плечами, — я, наверное, даже обрадуюсь. У обычной фермерши хотя бы муж на первом месте, а не какой-то ревнивый гусь.
Он взял ложку, открыл банку с вишнёвым конфитюром и протянул ей. Жест был простой, без лишних слов. Такой же простой, как их жизнь в этом лесу. И в этой простоте, которую Ирма так боялась, была своя глубокая, неброская красота и искренняя любовь.

Подпись автора

Если кто-то относится к представителям видового меньшинства, это вовсе не значит, что он не может быть мелким, тупоголовым, зловредным засранцем. (с) Т. Пратчетт