Ветер стих, море окутал штиль. Но словно не блаженная тишина накрыла всё вокруг, а затишье перед неминуемой бурей. Вода больше не пела, не шептала о своих тайнах, она замолкла, будто взор бога морей отвернулся от того, кого следом за Десимусом называли его любимцем. Поверхность, обычно лазурно-голубая, радостно ловящая солнечные блики, с самого утра была будто бы непроглядно-чёрно-синей, тяжёлой и будто бы тягучей. Как ни налегала команда на вёсла, как ни направлял своё намерение пират — всё было тщетно: они двигались неоправданно медленно.

Неужели боги уже решили участь команды, решив навсегда проклясть каждого на корабле? Неужели это было расплатой за все злодеяния, что совершили они на своём веку? И настал час платить за причинённые страдания? Спурий стоял на палубе, вцепившись в леер, казалось, ещё чуть-чуть, и древесина под его руками затрещит от давления. Попытки уйти от кары были сведены к нулю. Вена на виске капитана вздулась и натужно пульсировала, на лбу проступили капли пота, но то было не от жары, а от страха перед неминуемым.

Его глаза всматривались вдаль, уши вслушивались в тишину, сила постоянно взывала к воде, стараясь понять, откуда потянутся щупальца неминуемой смерти. Но пока что всё было тихо. Лишь гнетущее ожидание давило на капитана. От этого он становился раздражительным и нервным. Как скоро чудовище настигнет их? Оставалось лишь задаваться вопросом и ждать.

— Ленивее только дохлые медузы! Рыбаки хреновы! Навались, мешки с костями! — гаркнул он команде, которая уже была и без того измождена упорной работой. — До берега ещё грести и грести, а вы как сонные мухи! Мы так до завтрашнего заката берега не увидим!

Спурий стукнул кулаком по пропеллерной поверхности леера. Нужно было как можно скорее убраться с открытой воды. Он был уверен, что никакие силы не помогут справиться им с предречённым ужасом, что следовал за ним по пятам, но оставался ещё где-то там, на дне морском, куда его «взор» не мог дотянуться с палубы. Капитан облизал пересохшие губы и медленно выдохнул. Чёртовы боги! Чёртово предречение.

В голове всё неустанно крутились слова старухи. Они врезались в память, словно их вырезали на подкорке раскалённым железом: «Ты станешь новым капитаном, и будешь ты вечно плавать по морям в компании команды мертвецов, лишь та дева умрёт. Амарант… лобелия… белая гвоздика… и не будет тебе спасения ни в том мире, ни в этом». Спурий сжал челюсть до скрипа зубов. Чувство безысходности накрывало его. Что он сделал такого, что пал в немилость? Что? Он всеми силами старался отговорить отца от налёта на проклятущий Таврос. Но тот и слушать его не желал, так отчаянно стремился к вечной славе. И получил её — только тлеющие в земле кости уже не возрадуются тому, что в каждом порту, в каждом знатном доме Империи знают его имя. А Спурий лишь желал безбедной жизни, где за кусок хлеба не бьют палками, где руки не кровоточат от плетения рыболовных сетей, а улов покупают за дарма. Неужели это его расплата только за то, что он стал пиратом, не видя иного пути?

В голове промелькнула мысль, которая раньше вызывала лишь смех. Бросить всё, сойти на берег и попытаться вести честную жизнь, уходить с первыми лучами солнца в море или, быть может, собрать команду рыбаков. Всё же накопленных богатств должно было хватить на небольшое дело. Отказаться от морских приключений, от вечных поисков удачи с металлическим привкусом на губах. Забыть раз и навсегда об этой свободе нравов. Не рваться в сражения, перестать грабить торговые суда. Осесть. «Этого вы хотите?!» — Спурий возвёл глаза к небу. В его серо-голубых глазах, казалось, плескалось отчаяние. Должно быть, последние дни до невозможного утомили его, подвели к той самой черте, когда он готов сорваться. «Вы ждёте моего отчаяния? Вы ждёте покаяния? Так вот оно! Я каюсь, что не имел иного способа выжить!»

Всё его тело было как перетянутая струна: коснись — и он лопнет с протяжным мучительным стоном. Он вновь стукнул рукой по деревянной балке, и та хрустнула. Его челюсть была настолько напряжена, что желваки ходили ходуном, а глаза гневно сверлили линию горизонта. Он ненавидел богов, ненавидел отца, ненавидел всё, что касалось этой истории.