Очередной прием. Раз в несколько месяцев школа вынуждала Эшли проходить диагностическую беседу с психотерапевтом и приносить справку о её «стабильном» состоянии. Учителя беспокоились, что потеря отца стала для девочки непосильной травмой, а вместо того чтобы впасть в отчаяние хотя бы на короткий промежуток времени, она вела себя нормально. Слишком собранна, слишком решительна, слишком активна. Будто надлом её сидел так глубоко и был сокрыт под таким множеством защитных слоёв, что ничем не выдавал себя окружающим. А как известно, та боль сокрушительнее, что поначалу незаметна. Это как затишье перед бурей. А потом кусочки этой брони будут разрушаться и отравлять душу носителя, образуя в груди бездну.

Сама Эшли не считала, что она так уж сильно таит в себе боль, так уж сильно сдерживает её за семью печатями. Она тосковала, она ощущала непреодолимую пустоту из-за утраты. Но больше всего она чувствовала гнев! Праведный гнев, что её отца так оболгали. Это не могло быть самоубийством. И она обязательно это докажет. Это было не разрушительной яростью, а желанием справедливости.

Но больше всего её успокаивало чувство, подаренное то ли её пробудившейся магией, то ли самовнушением: отец рядом. Она просто это чувствовала. И потому не могла горевать в полной мере. К тому же! Жизнь продолжалась, она была полна забот о тех, кто остался здесь. О маме, которой нужна была поддержка и опора в это непростое время. Всегда уезжая, Майкл в шутку просил Эшли присматривать за Мариголд (вне зависимости от возраста девочки), и Эшли всегда воспринимала эту просьбу серьёзно. Особенно теперь.

Так что некогда ей было раскисать! Но школьный психолог всё не унимался… раз за разом рекомендовал пройти ей дополнительный осмотр и принести подписанный специалистом бланк о том, что её психика не нуждается в коррекции. Только вот школьный психолог забывал, что мама Эшли была психокорректором и психологом, а потому девочка слишком хорошо знала, как себя вести на приёме, чтобы получить нужную подпись. Либо же наоборот… школьный психолог слишком хорошо понимала реальность Эшли.

В любом случае, Эшли и в этот раз была уверена, что легко получит нужную отметку в формуляре, а потому беззаботно листала ленту социальной сети в поисках вдохновения на новый пост. Всё же не нужно было забывать о работе! Как всегда в задумчивости Эшли покусывала край губы и болтала правой ногой. Фотографии различных видов эзотерической атрибутики мелькали перед глазами. На глаза попался замысловатый плетёный ловец снов. Эшли быстро остановила палец от листания и щёлкнула по фото. А ведь это идея! В последнее время многие жаловались на плохой сон, особенно это было заметно в утренние смены в кофейне — посетители то и дело брали крепкий кофе, сетуя на то, что плохо спали. А после Элои вроде как даже видела статью о том, что людей повально беспокоят дурные сны. Так что… статья пришлась бы в пору. К тому же бабушка Норма много рассказывала маленькой Эшли об оберегах. «Как уберечь свой сон от дурных видений» или «Обереги для крепкого сна»? Эшли постучала выкрашенным в чёрный ногтем по экрану телефона. Стоит подумать. Она быстро сделала скрин экрана, собралась было сделать небольшую заметку, как вздрогнула от мужского голоса неподалёку.

— Мисс Уолш?

Эшли настолько увлеклась размышлениями о посте для маминого блога, что совсем забыла о том, где и зачем находится. Эшли неспешно выдохнула, стараясь унять сбившееся дыхание. Экран телефона в руках девочки потух, и она закинула устройство в рюкзак.

— Добрый день, доктор Эдвардс! — довольно приветливо, даже слегка улыбаясь, что в принципе не было притворством, произнесла Эшли. Её взгляд пару мгновений скучающе скользнул по мужчине, который, должно быть, в этот раз был тем самым мозгоправом, что будет «судить» о её состоянии. И Эшли с неким сожалением заметила, что с такой внешностью надо быть моделью, актёром или просто публичной личностью, а не психотерапевтом. Но есть данность.

Эшли закинула рюкзак на одно плечо и прошла в кабинет. Её взгляд лишь скользнул по фотографиям города, по полкам с книгами — она крайне быстро осмотрела помещение, будто все кабинеты едины. Она сняла с себя джинсовый пиджак и оставила его на вешалке у входа вместе с сумкой. Её глаза быстро нашли кушетку в центре комнаты, и Эшли села на неё — не на край, а по центру, довольно свободно и расслабленно. Не как человек, который нервничает. Она слегка вздохнула, уже давно зная, какие вопросы сейчас начнутся. Её взгляд зацепился за какую-то резную статуэтку на полке и скользнул по ней, рассматривая очертания. Она напомнила ей о проклятых безделушках, которые собирал папа в своём подвале, и правый уголок её губ дрогнул.

Эшли почти внимательно слушала вопросы. Ей не хотелось, чтобы в ней вновь начинали копаться. Уж если собственная мать боялась узреть в её голове хаос после утраты, боясь при этом потревожить свои надорванные ниточки, то что уж говорить о других? Чем они смогут помочь? Разбередить осиный улей и отправить её в мир с тысячью укусов, изнывающую от боли? Эшли давно задвинула скорбь в дальний ящик, так и не дав себе прожить это чувство сполна. Она завалила этот ящик коробками с тысячью и одним делом, накидала сверху гранитные плиты из попыток доказать невиновность отца. Так что… зачем она здесь? Потому что «взрослые» хотели знать, что она в порядке. А она была в порядке, в полном. И каждый очередной такой поход начинал раздражать всё больше. И, дабы не выказывать эмоций, она всё больше тонула в себе.

Но лишь одно слово заставляет её тело едва заметно вздрогнуть, а глаза метнуться в сторону от предмета, который в какой-то мере напомнил ей об отце. Ей требуется некоторое время, чтобы собрать мысли в кучу. Эшли чувствует как в ней вскипает подростковая колючесть, попытка защититься от чего-то опасного.

— Просто заместитель директора не особо доверяет результатам предыдущего заключения, — она показательно пожимает плечами. — Считает, что мне нужна помощь. Но я так не считаю.

Эшли откидывается на спинку кушетки. Она не смотрит на доктора Эдвардса, как все, кому есть что скрывать. Как все, кто не хочет, чтобы в его голове копались. Тёмные глаза девочки неспешно осматривают кабинет, стараясь занять мозг чем-то более интересным, чем утомительная беседа. Её магический взор ещё слишком слаб, чтобы видеть что-то необычное здесь, пока оно не проявит себя каким-то образом. Потому она вновь смотрит на фотографии знакомого города — уголок её губ слегка ползёт вбок.

— Просто педагогический состав желает знать, что самоубийство отца никак не влияет на моё психическое здоровье. Но вы ведь и так знаете это из профайла. Потому и не спрашиваете напрямую. Но я скажу, что нет. Не влияет.

Эшли скрещивает руки на груди, явно стараясь закрыться, убежать от всего этого изнурительного обряда.

— Но уж лучше поговорить о фотографиях. Не люблю городские виды. Предпочитаю природу — буйную и неуправляемую.

Эшли немного ёжится. Обычно приветливая девочка всегда чувствовала себя неуютно после того, как её раз за разом заставляли говорить о том событии против её воли. Зачем раз за разом её отправляют срывать тонкую корочку с затянувшейся раны? Надеются, что шрама так не останется? Напротив — рана станет ещё глубже, а то и вовсе загноится. И кажется, она уже ходила по той самой грани.

— В природе куда больше магии, чем в стройных линиях города.