День чествования Эас ворвался в город безумным вихрем красок, запахов и звуков. Эрос, казалось, дышал в унисон с ритмом флейт и тимпанов. Улицы города, затопленные ликующей толпой, походили на легкие волны в море алых лепестков роз, которые пригоршнями разбрасывали юные жрицы в белоснежных одеждах.
Воздух был густым и пьянящим от аромата свежего розового масла — главного сокровища Эроса, которое сегодня впервые представили мастеровые. Тяжелые, сочные плоды гранатов и инжира, выставленные на лотках, казались готовыми лопнуть от собственной спелости. Все радовались. Все, кроме одного человека.
Лайтрэйн сидел на ступенях заброшенного фонтана, в стороне от главной процессии. Его верная лютня лежала на коленях, но один её «голос» молчал. Тонкая, серебристая струна, не выдержав напряжения — то ли от жары, а то ли от тоски своего хозяина — лопнула с резким жалобным звоном. Этот звук до сих пор стоял у барда в ушах, заглушая гул праздника.
Для Лайтрэйна эта порванная струна была дурным предзнаменованием. Но настоящая причина его отчаяния сидела глубже. В каждом лепестке, падающем на мостовую, в каждом аромате этого богатого города он видел одну лишь её… Тот самый плавный поворот головы, полет белоснежного локона в свете закатных лучей, что лицезрел при их первой встрече.
— Колестис... — прошептал он, и имя это прозвучало тише, чем шелест крыльев бабочки.
Она покинула город так спешно, что он даже не успел досказать ей историю о своём путешествии. Её балкон в тени каштанов теперь пустовал, а императорский перистиль, где он когда-то гулял, казался мертвым без её присутствия. Лайтрэйн чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Чужестранцем, чья музыка больше не может зажечь чьё-то сердце, поскольку та, для которой он пел, теперь была далеко.
Отчаяние, смешавшееся с горечью одиночества и покинутости, переполняло его. Бард поднял голову к небу, где в зените сияло ослепительное солнце. Где-то там, в облаках, насколько он понял легенды Эросианской Империи, была обитель бога музыки, лучезарного сына воспеваемой ныне Эас.
— О, златокудрый Фаетон! — Лайтрэйн заговорил громко, не заботясь о том, что прохожие могут счесть его безумцем. Его голос, обычно бархатный, сейчас вибрировал от напряжения. — Ты, кто даровал людям дар песнопения и научил струны звучать в лад с биением сердца! Взгляни на меня, твоего верного, но падшего слугу!
Он поднял лютню, показывая богу оборванную струну, безжизненно свисающую с грифа.
— Мой инструмент отныне нем, как и моя душа. Твой отец, Ветер, далеко унес всех, ради кого слагал я баллады... Теперь я только тень среди этого фальшивого блеска... Фаетон, Владыка гармонии, дай мне знак! А нет, так оборви мою жизнь так же резко, как эту струну, или... — голос его сорвался на шепот. — Или верни мне музыку. Скажи, куда мне отправиться дальше? Потому что без неё я — никто.
Лайтрэйн замер, опустив голову. Вокруг продолжало бушевать море праздника, но для него время остановилось в ожидании ответа от безмолвного неба.

Отредактировано Лайтрэйн (19.03.2026 13:35)

Застывшее молчание разбилось вдребезги со звоном колокольчика, которым девичий голос пропел: «Эй, ты! Знаешь что…» — и Лайтрэйн, считавший, что он здесь один, вздрогнул от неожиданности, поднимая глаза. Улыбка незнакомки мелькнула на миг, как лучик солнца среди облаков, и тотчас утонула в водопаде из лепестков, источающих именно тот аромат, что навечно был связан в памяти с нею — Колестис.

Ошарашенный, утопающий в пролившемся ему прямо на голову розовом облаке, он на миг поперхнулся дыханием, не говоря уж о словах, что не шли вдруг ни в мысли, ни на язык. Лишь эта девушка в розовом нежном венке и легких волнах каштановых длинных волос была сейчас точкой пространства, на котором он смог сфокусировать взгляд. Удивительно, но только внезапность ее появления и странное забытье, что его охватило, смогли отодвинуть непроходящую тоску по Колестис.  Причем дело было даже не в прелести девушки, которую он толком и рассмотреть не успел.

— Ты послана богами? — смог он произнести, наконец, когда лепестки разлетелись по площади. Взгляд поэта при этом был слегка затуманенным и немного шальным, будто бы аромат сладких роз опьянил его хлеще вина. 

Незнакомка, должно быть, была одной из жриц храма Эас. Как все они — юная, одетая в дорогие одежды, она была воплощением радости, женской красоты и любви, что воспевались как главные атрибуты богини. Прожив уже какое-то время в столице Эросианской империи, Лайтрэйн перенял уважительное отношение к местным традициям и, в частности, знал, что жриц Эас считают пророчицами. Появление девушки он воспринял как тот самый божественный знак, что тут же его натолкнуло на мысль разузнать у неё о грядущей судьбе.

— Ты ведь одна из тех, что воспевают чудо искренней любви и свободу её выбирать? Скажи же, вещунья, суждено ли такому как я отыскать своё счастье?

Лайтрэйн не думал, что запрос о счастливой любви, волновавший обычно исключительно девушек, будет воспринят со смехом. Не волновало его даже и то, что возможно, его незнакомка в задоре кипящего праздника захочет жестоко над ним подшутить и дать предсказание намеренно ложное, но которое может действительно изменить его жизнь. В конечном счете, задавая свой вопрос, бард заранее знал — он нашел что искал, но потерял это сразу, как успел обрести.

— Должно быть, к Эас часто приходят, чтобы просить об искренней любви и о счастливом замужестве? — продолжил он развивать свою мысль, еще не дождавшись от жрицы ответа. — Вот только ли всегда это счастье приходит вслед за любовью? Я знаю, бывает и так, что от любви остается лишь глубокая рана.

Отредактировано Лайтрэйн (14.04.2026 13:47)

Вместо ответа незнакомка по неловкости обронила корзину, что держала в руках. Та, шлёпнувшись в чашу фонтана нелепо, окатила поэта прохладными брызгами. Эросианское солнце, преломляясь в сиянии капель, на миг ослепительно взорвалось разноцветными искрами.

Не в силах игнорировать этот дикий задор прорицательницы, что решила вскружить ему голову праздничным танцем, сочинитель воскликнул:
—  Что ты творишь, дочерь Эас? — в попытке отыскать для жрицы подходящее имя, он случайно попал пальцем в небо. — Нарядный кафтан мой намок, но в чистых водах фонтана и печаль растворилась, — интонация голоса, вниз упав, всё ещё выдавала тоску, только синие словно летнее небо глаза сейчас смотрели на неё восхищенно.

В этот миг незнакомка поддела его терпкой фразой — мол поэт, на неё засмотревшись, позабыл о струне. И она не ошиблась. Легковетренный юноша обычно недолго грустил о своих неудачах, без особых проблем находя, чем латать своё сердце, когда то омрачалось отказом. Лишь на сей раз, на контрасте с недавним успехом, как сорвавшейся и летящей звезде, ему было страшно упасть и разбиться в безвестности. Ещё вчера он сиял в императорских залах, позволяя себе потягаться с любимой Орхидеей Мэксентиуса за внимание своего покровителя и награду из рук его дочери, теперь же...

— Осторожнее! Свалишься в воду, дурная, — выкрикнул он, когда незнакомка, отправив корзину в свободное плавание, снова обрызгала его, выбивая из лужиц свободные капли. — Эй, только не лютню! — с нежной заботой обняв инструмент, чтобы спасти его от намокания, поэт сквозь печаль улыбнулся. В его голосе, вторя тем колокольчикам на ногах собеседницы, что создавали аккомпанемент для свободолюбивого танца, зазвенели шутливые ноты.

Ритм, который отбивали о мрамор её аккуратные босые ступни, тембр голоса, что как будто нарочно слагал фразы в рифмы, сплетались в ещё нерождённую песню. Едва нащупав её, Лайтрэйн, однако, не мог ухватить нужных строк и мелодий. Те как будто играли с ним, ныряя меж пальцев, да не даваясь, как солнца лучи, если пытаться поймать их пригоршней.

Тем временем пророчица продолжала своё выступление, сумев на сей раз заставить поэта ощутить холодок по спине. Уж слишком точно она говорила о страхах, что помутняют рассудок поиском жутких теней у себя за плечом, что таятся отнюдь не снаружи, а как ядовитые змеи ползут прямо в душу к тем, кто подвергся сомнениям, сам себя отравляя.

— Что ж, я тебе расскажу, — положив онемевшую лютню удобно себе на колени, Лайтрэйн начал тихонько выстукивать пойманный ритм по деревянному корпусу пальцами. — Только стань мне струною, раз уж боги послали тебя мне на помощь, — пальцы его застучали быстрее, уверенней. Сильный голос, им вторя, пропел:

В воздухе Эроса — горькая сладость.
Розовым маслом облит допьяна,
Город справляет шумную радость.
Только моя замолчала струна:
Лопнула жила из чистого света,
Тон оборвался, как нити судьбы,
Больше не жду я от жизни ответа —
Муза, услышь чужеземца мольбы…

Дрожащим голосом выводя завершившее этот куплет, но не последнее, слово, он схватил глоток воздуха, и, наконец, улыбнулся светло и легко, как умел, подняв взгляд на девушку, что смотрела на него через волны волос, мягко светящихся в тёплых лучах.

— Для чего людям праздники? Когда все купаются в радости, от грусти несложно сбежать, пусть на время. И от судьбы убегать можно вечно… Лишь от себя самого не сбежишь, — долгим жестом погладив покрытую лаком поверхность своего инструмента, поэт вдруг признался. — В этом городе я встречал судьбу дважды. Видел я саму Истину, её тонкие нити времен и историй, но куда те ведут не смекнул. Кажется, я заблудился, и никак не найду верный путь.

Отредактировано Лайтрэйн (19.04.2026 16:00)