Почти весь прошлый вечер, во время празднования дня рождения маленького принца, Магдалина с восхищением любовалась им и искренней радостью королевы Морвендис, подарившей этому королевству и своему мужу троих чудесных, крепких детей. О подобном счастье сама она могла лишь мечтать, поскольку её брак до сих пор оставался бесплодным.

Наверное, ей стоило питать зависть, но вместо этого Магдалина искренне разделяла радость своего брата и его жены. Конечно, в глубине души, смотря на маленького Илиаса, которого ей позволили подержать на руках и даже немного понянчить, она мечтала о том, что точно также будет однажды держать своё собственное дитя.

Порой Магдалине становилось грустно от мысли, что они с Исаей до сих пор не стали родителями. Прошлую ночь она долго не могла уснуть: гладила себя по животу, представляя, что там уже живёт жизнь, хотя и понимала, что это маловероятно, даже несмотря на то, что они с мужем исправно старались.

Всякий раз в такие минуты в голове звучал голос невидящей Агнесс, твердивший, что у них не будет детей. Магдалина отказывалась в это верить. Несмотря ни на что сердце её продолжало надеяться, что однажды она всё же получит возможность понянчить собственных детей. И эта вера в светлое будущее, в котором в замке Кровен прозвучат звонкие детские голоса, придавала ей сил и подбадривала даже в самые тяжёлые минуты.

Сон избавил Магдалину от тягостных мыслей о том, что её чрево, словно бесплодная земля, на которой не способно прорасти ни единое зерно, не говоря уже о крепком дереве. А с первыми лучами солнца, скользнувшими в покои, где они с мужем спали, в душе её ожила надежда, что новый день непременно подарит новую возможность.

Прислужница помогла ей совершить омовение и облачиться в платье. Перед трапезой Магдалина решила немного прогуляться и, оказавшись в саду, услышала прекрасные трели арфы. Она невольно пошла на эти звуки и сердцем почувствовала, что играл её брат, король Братислав. Лишь он умел столь искусно владеть инструментом, так, что арфа словно воплощала в звуках живую душу.

— Да благословят тебя небеса, душа моя, — нежно обратившись к брату, произнесла Магдалина, и лицо её озарилось мягкой улыбкой.

Он часто слышал от сестры ласковое «душа моя» и в этих словах она воплощала всю глубину их родственной связи, ту особую близость, что существовала только между ними.

Она остановилась неподалёку, залюбовавшись им и его игрой. Братислав казался воплощением благородства, словно само это понятие обрело человеческий облик. Черты его лица были поистине королевскими: он словно был рождён для трона и выглядел так, будто сама судьба предназначила ему воссесть на престол.

— Услышала твою игру и увидела тебя, да и день сразу стал краше, мой король, — она снова улыбнулась и сократила расстояние между ними, плавно опустившись рядом. — Как же я могу отказать тебе?

Она осторожно коснулась тонких струн, провела по ним, и случайно задела его пальцы. Лёгкое прикосновение отозвалось теплом в душе.

— Ты — счастливейший из мужчин, брат мой, — вновь взглянув на него, тихо произнесла Магдалина. — Судьба одарила тебя не только множеством талантов, но и великим наследием. Как же радостно было вчера наблюдать за моими племянниками! Элендил так подрос… Совсем уже взрослый стал, настоящий наследник. Молю Всесоздательницу, чтобы однажды она подарила такую радость и мне.

Магдалине было известно, что брата частенько мучают головные боли. В пору юности, ещё до замужества, она нередко оставалась подле него в такие моменты и снимала боль с помощью лёгкого массажа головы. Магдалина втирала настой из перечной мяты в его виски, и свежий аромат растения разносился по помещению, оказывая успокаивающее действие.

Несмотря на то что Братислав старался не показывать дискомфорта, она заметила перемену на его лице и положила ладонь ему на плечо, давая понять, что рядом и готова помочь. Она хотела спросить, как часто теперь приходят боли, но решила сперва избавить его от этого тягостного ощущения.

Они всегда поддерживали друг друга. Их сердца бились в унисон, словно у близнецов, хотя между ними была заметная разница в возрасте. Несмотря на это, Магдалина ощущала душу Братислава так же ясно, как собственную, а он, казалось, проникал в самые потаённые уголки её собственного сердца, чувствуя ещё глубже, чем она сама.

Не став дожидаться, когда головная боль усилится, Магдалина мягко предложила брату подняться в покои. Там, под щебет птиц за окном, она неторопливо начала растирать сначала его руки, а затем виски  настоем из перечной мяты, который велела принести одной из придворных дам.

Королева Морвендис в это время была с маленьким Илиасом и не подозревала, что её супруг снова мучается от головной боли. Однако сейчас Братислав едва ли хотел, чтобы она нарушила ту редкую идиллию, что воцарилась в его покоях.

Магдалина расположилась у изголовья кровати, и брат положил голову ей на колени. Они не стеснялись друг друга, поскольку были довольно близки, и подобные минуты уединения случались не в первый раз. Впрочем, насколько в действительности они стали близки не так давно она пока еще не догадывалась.

Когда боль немного утихла, Магдалина провела пальцами по волосам брата, теперь уже не столько, чтобы помочь, сколько из теплых сестринских чувств.

— Быть может, стоит обратиться к лекарю? — предложила она, нарушив тишину. — Твои головные боли с каждым разом становятся все сильнее. Должно быть лекарство от них. А если его ещё нет, то пусть отыщут.

В голосе её ощущалось неподдельное беспокойство за него.

— Ты свет этого королевства, и мой свет, — с нежностью произнесла Магдалина. — Мне больно думать, что ты страдаешь.

Братислав повернулся на бок и уткнулся лбом ей в живот. Сердце Магдалины дрогнуло. Перед внутренним взором вспыхнули воспоминания о той ночи — ночи, которую она по сей день считала проведённой в объятиях мужа, а на самом деле — в его объятиях.

Именно той ночью случилось то, что подвергло её испытанию. Они двигались в едином ритме, растворяясь в наслаждении, а лунный свет мягко скользил по его лицу, вырисовывая знакомые черты. Но всякий раз, когда игра теней меняла очертания, ей чудилось, будто вместо него перед ней — Братислав. Его образ вторгался в сознание внезапно, без предупреждения, и природа этого наваждения оставалась для неё неясной даже теперь.

Несмотря на это, Магдалина не оттолкнула мужа, а напротив, она крепче прижималась к нему, даря своё тепло и страсть. И в те мгновения, когда он вновь припадал к её губам, она отчётливо ощущала незримое присутствие Братислава, будто он был третьим в их постели. Это пробуждало в ней странные, противоречивые чувства, которые лишь усиливали желание. Словно в глубине души она давно хотела ощутить именно его, пусть никогда прежде не позволяла себе подобных мыслей. В ту ночь она усомнилась в собственных чувствах к нему, но постаралась прогнать эти мысли прочь, как только первые лучи солнца осветили пики замка.

И всё же, когда он был столь близко, как сейчас, Магдалина невольно вспоминала ту ночь. Воспоминания всплывали помимо воли. И сейчас, как и тогда, она не могла толком разобрать, что чувствует: желание, вину или страх. Одно было ясно: ей претили такие мысли, они казались ей предательством, почти изменой, если не телом, так душой.

Магдалина продолжала нежно касаться его волос, перебирая пряди, но теперь её взгляд стал куда более задумчивым.

— Я всегда рядом с тобой, — мягко улыбнувшись ему, произнесла она, невольно опустив взгляд на его губы, а затем отвела его к окну. — Нужно пустить больше воздуха, — с этими словами она поднялась и отошла, отодвинув в сторону плотные ткани, занавешивавшие часть оконного проема.

Ей нужно было время, чтобы привести мысли в порядок.

— Мысленно я всегда рядом, даже если нас разделяет расстояние, — развернувшись к нему, она снова зашагала к широкому ложу, на котором он расположился. Магдалина опустилась рядом и протянула руку, коснувшись своими пальцами его руки. — Тебя снова мучают видения?

Наваждение прошло и она смогла здраво мыслить. Но даже если бы Магдалина не была в достаточной степени счастлива, она бы никогда не сказала об этом брату. И не потому, что между ними не было доверия: напротив, они были эмоционально близки. Она просто не хотела, чтобы он тревожился из‑за неё.

Безусловно, Магдалина не могла назвать себя совершенно несчастной женщиной. Её жизнь имела немало светлых сторон: любящий муж, уютный дом, простые житейские радости. Но было кое‑что, что не давало ей в полной мере испытать это чувство безмятежного счастья. И Братислав хорошо знал, в чём корень её тихой печали: Магдалина мечтала стать матерью, как и почти всякая женщина, будучи замужней. Ей хотелось дать жизнь ещё одному человеку, и тем самым сделать счастливее своего мужа, который всем своим видом показывал, как сильно любит её.

Магдалина чувствовала себя неполноценной из‑за того, что не могла подарить лорду Кровена наследника. Эта мысль тяготила её день ото дня, незаметно подтачивая уверенность в себе и омрачая даже самые радостные моменты. Порой она вспоминала слова невидящей Агнесс.

Сейчас они звучали в её голове так же чётко, как тогда, когда она стояла напротив провидицы: «Этот союз бесплоден». Эти слова врезались в её память, и время от времени всплывала в сознании в самые неподходящие моменты.

— Я счастлива, — произнесла Магдалина, улыбнувшись брату, но он мог почувствовать, как её голос дрогнул и понять, что она просто не хочет печалить его. И все же, понимая, что этого будет недостаточно, она добавила:

— В моей жизни есть много радостных моментов. И они служат для меня главной опорой, — на её губах появилась очередная улыбка.

Она чуть сильнее сжала их переплетённые пальцы, а затем забралась на кровать  как когда‑то давно, в детстве,  и легла рядом, аккуратно положив голову ему на плечо.

Сейчас они были одни, и никто не мог заподозрить в этом жесте чего‑то необычного. Впрочем, сама Магдалина и не вкладывала в него ничего, кроме искреннего желания быть рядом и снова почувствовать себя той юной девушкой, чьи мысли не тревожили тяжёлые переживания.

— Иногда я скучаю по тем временам, когда можно было ни о чем не беспокоиться, — призналась Магдалина. — И иногда скучаю по своей комнате. По временам, когда могла просто прийти к тебе и вот так положить голову на твое плечо. Мы стали старше, и на наши плечи легли многие заботы. Я рада, что все еще могу прийти и положить голову тебе на плечо, как тогда, и, хотя бы на время забыть обо всех тревогах.

Она на короткое мгновение прикрыла глаза.

—А ты? Ты счастлив?

Отредактировано Магдалина Инмарх (21.04.2026 03:45)

Когда лицо брата оказалось напротив, Магдалина почувствовала болезненную нежность. Она любила его той любовью, которую невозможно выразить, и не могла себе представить, что однажды наступит день, когда Всесоздательница призовет его к себе.

Впрочем, в тот самый момент, когда они смотрели глаза в глаза, не мысли о конечности жизни посещали её. Она думала о том, как, должно быть, тяжело было ему справляться с тем грузом, что лежал у него на плечах.

В сравнении с тем, что приходилось проходить ей, жизненные испытания Братислава казались более тяжёлыми. Она хотела бы забрать на себя часть его забот и тревог, чтобы дать ему хотя бы немного времени на передышку, но понимала, что в текущих обстоятельствах это было почти невозможно.

Магдалина могла лишь быть рядом, как сейчас, и давать ему то тепло и заботу, на которую была способна в этот момент. И она с нежностью прижалась к нему, когда он сжал её в своих объятиях. Она ощутила приятное тепло его тела и исходящий от него аромат цветов, смешанный с его собственным особенным едва уловимым, но таким родным запахом, навеки запечатленным в её памяти.

Слова, что он говорил, не только приятно ласкали слух, но и вызывали едва уловимую тревогу. Природу этой тревоги ей было сложно разобрать, но нутром она чувствовала, что за их фасадом скрывается какой‑то скрытый смысл, который пока ускользал от неё, но подсознательно пробирался внутрь, словно таинственный вор, бесшумно скользящий в ночной тишине.

Когда Братислав прижимал её к себе, она чувствовала и нежность, которую испытывала по отношению к нему, и нечто совершенно иное, похожее на липкий страх, ещё не оформившийся, но уже пробирающийся под кожу. И этот страх был связан с теми чувствами, что порой он вызывал у неё, когда смотрел так, как смотрел этим днём. В его взгляде читалось что‑то неуловимое, но очень глубокое, заставлявшее сердце сбиваться с ритма.

Магдалина особенно остро ощутила этот страх, когда он поднял руку и осторожно прикоснулся к её щеке. Его взгляд стал теплее, и на мгновение ей показалось, что она увидела в нём скрытое желание, которое она отрицала всё это время и в которое не смогла бы поверить, даже если бы он сейчас прямо признался ей в своих чувствах.

Сердце забилось чаще, словно догадалось обо всем раньше, чем она успела осознать. Магдалина прикрыла глаз, пытаясь унять этот бой, но не отстранилась от него. Когда она снова посмотрела ему в глаза, то слабо улыбнулась и сказала:

— Никто не осмелиться обидеть меня, — произнесла она полушепотом.

Их лица были так близко, что дыхание смешивалось.

— Но то, что ты сказал, — продолжила говорить Магдалина. — Прежде я не догадывалась о том, что ты чувствуешь себя таким… одиноким.

Она сделала такой вывод из его слов о себе, о семье, о долге.

— Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливым, душа моя, — её пальцы нежно скользнули к его щеке, слегка коснувшись кожи. — Уверена, что если ты позволишь Морвендис дотронуться до своего сердца, то она сделает тебя самым счастливым мужчиной на земле. Любовь женщины способна творить чудеса… Нужно лишь позволить ей войти в сердце — открыть ему навстречу дверь, которую ты так долго держишь на замке.

Магдалина понимала, что за годы брака у брата и королевы Морвендис наверняка были разные моменты, и светлые, сближавшие их, и тёмные, что могли отдалить друг от друга. Но вопреки всему она отчего‑то хотела верить, что для них ещё не всё потеряно, что он сможет обрести любовь и счастье с женой. Ей было бы искренне жаль, если бы брат прожил жизнь лишь ради одной цели — служению королевству, без остатка выполняя свой долг.

Кроме того, Магдалина до сих пор наивно верила, что любовь может прийти и спустя годы. По собственному опыту она знала, что можно выйти замуж за человека, к которому поначалу не испытываешь чувств, а потом полюбить его всем сердцем. Именно так случилось с лордом Кровеном.

Братислав не знал, что первый год их брака был для лорда настоящим испытанием: Магдалина напрочь отказывалась признавать в нём мужа и господина. Она исполняла свой долг перед ним и перед королевством, но любовь пришла не сразу. Это чувств зарождалось постепенно, по мере того как в её душе крепло доверие к супругу.

— От счастья короля зависит и счастье его подданных, — произнесла Магдалина, мягко улыбнувшись брату. — Так говорила королева Иссилиэль. Помнишь? Никогда не забывай о своём счастье, даже если кажется, что сейчас ты можешь жить и довольствоваться лишь долгом. Счастливый король не принимает неверных решений и не судит подданных без причин.

Магдалина осознавала, что она всего лишь женщина и, возможно, мало смыслит в большой политике. Но в одном она была уверена: она понимала глубину человеческих чувств, а они, без сомнения, являлись животворящей силой, способной вести и вдохновлять королей.

— Но если мои советы кажутся тебе неуместными, то я не произнесу ни слова более, — она прикрыла рот ладонью, но в глубине её глаз теплились весёлые искры.

Несмотря на то что голос брата не терпел возражений, Магдалина, пожалуй, была одной из немногих, кому он позволял говорить то, что ему порой даже не нравилось, и прощал ей эти слова.

— И все же... если хочешь знать… — не выдержав и минуты, снова заговорила она, чуть подавшись вперёд, отчего их лица оказались ещё ближе. — То я тоже не сразу полюбила Исайю.

Магдалина решила поделиться с Братиславом своей маленькой тайной в надежде вселить в него веру, что всё возможно. Голос её невольно стал заговорщицким.

— Но со временем… я открыла ему свое сердце.

Магдалину нисколько не задели слова брата, а скорее вызвали удивление, которое, впрочем, вскоре сменилось пониманием и даже смехом. Она засмеялась так неожиданно, что его, наверняка, удивила бы эта перемена в её настроении.

— Ты прав, — вдруг сказала Магдалина, перестав смеяться и чуть приподнявшись, заглянула ему в лицо. — Он и правда простой, как полевая трава: как подорожник, который заживляет раны, и как ромашка, что усмиряет тревогу, и хвощ полевой, стойкий и прямой, что не сломается ни от ветра, ни от дождя. В этой простоте — его сила.

Её рука осторожно легла на грудь брата, словно этим жестом она стремилась усмирить бушевавшее в нём раздражение. Ей было неведомо, что именно вызвало эти чувства, но она не пыталась искать в них скрытого смысла, принимая их как данность. Возможно, причина крылась в головной боли, может быть — в недавнем разговоре о Морвенидсе, а может, и в чём‑то другом, пока ещё неизвестном ей. Магдалина не спешила с расспросами.

— Исайя любил меня с самого начала и терпеливо ждал, когда моё сердце ответит ему взаимностью, — приоткрыв завесу их истории, сообщила Магдалина, всё так же смотря на брата сверху вниз.

— Мне же он казался слишком наглым, самоуверенным… Слишком… Я даже не знаю, какие ещё слова можно к этому подобрать. Признаться, я была напугана, когда узнала, что мне суждено стать его женой, и даже пыталась переубедить отца в один из наших разговоров. Тогда он сказал мне: «Посмотри, как дерево тянется к солнцу — не потому, что должно, а потому, что иначе не может. Попробуй увидеть сердцем то, что не видят глаза». Я не понимала его слов тогда. Но со временем их смысл стал мне понятен.

На лице Магдалины появилась нежная улыбка.

— Наш отец видел то, чего я упорно не замечала: что Исайя любит меня — искренне, без притворства, — и что эта привязанность будет только крепнуть. Как дерево тянется к солнцу, — не потому, что должно, а потому, что иначе не может, так и Исайя тянулся ко мне. А я в упор не видела этих чувств. В нём я видела лишь чужака, ворвавшегося в мою жизнь, словно резкий ветер, сметающий всё на своём пути. Теперь же я понимаю: в его напористости была не дерзость, а решимость быть рядом. В его настойчивости — не упрямство, а верность. И в том, как он смотрел на меня, уже тогда читалась та самая любовь, которую я научилась видеть лишь спустя время.

Магдалина говорила очень искренне о своём открытии, что, несомненно, могло раздражать её брата. Но основной смысл всего сказанного заключался в том, что именно любовь Исайи разрушила все мыслимые и немыслимые преграды на пути к их счастливой супружеской жизни. Именно его самоотверженное желание быть рядом, вопреки сложностям, в конце концов пробило броню в её сердце.

— Я не знала, — призналась Магдалина, когда брат рассказал ей, что боролся за то, чтобы отец отказался от решения выдать её замуж за лорда Торнхейма.

В тот непростой год она замечала, что между ними пролегла тень недопонимания, но истинный смысл происходящего ускользал от её внимания. Конечно, Братислав говорил, что хочет поговорить с отцом и попросить его не торопиться, но она и представить не могла, что из‑за неё они ссорились.

— Я не знала, что между вами была размолвка, — добавила Магдалина, проведя по плечу брата ладонью, словно этим нехитрым жестом хотела выразить своё сожаление о том, что, сама того не подозревая, стала её причиной.

Их отца знали как доброго правителя: в истории он остался монархом, который преумножал богатства королевства и сумел наладить дипломатические отношения со многими государствами. Но вместе с тем он бывал непоколебим в вопросах, касавшихся его собственной семьи. И хотя воспоминания о нём у Магдалины остались исключительно тёплые, она знала: он умел говорить «нет», а это «нет» очень часто слышал именно Братислав.

Братислав был рождён, чтобы править, и с самого детства проявлял лидерские качества, поэтому принимать от отца возражения ему было гораздо сложнее, чем ей. Да и зачастую просьбы Магдалины были совершенно невинны, оттого обычно отец не отказывал ей в малости.

— Наш отец был мудрым, — сказала она, мягко улыбнувшись брату. — Он всегда знал, как будет.

Диамед Инмарх действительно знал многое, ибо, как и его сын, он видел то, что оставалось скрытым для других. Однако, в отличие от Братислава, ветра времени, порой трепавшие его мысли, не бушевали ураганом. С годами он научился их усмирять. Но одно видение возвращалось вновь и вновь, словно само время шептало ему: «Ты всё равно этого не изменишь».

Диамед видел башню, окутанную туманом, что стелился к древним камням в ночной тишине. Видел королеву Морвендис, безмолвно падающую в пропасть, так, словно она заранее приняла свою судьбу. Он отчётливо различал её чёрные волосы, развевающиеся на ветру, и глаза, в которых не было ни тени испуга, а лишь спокойное принятие неизбежного.

Однажды, когда они остались наедине, Диамед сказал ей: «Что бы ни случилось, Морвендис, ты должна быть сильной.» И она была сильной — долгие, долгие годы.

Он видел и своего сына — Братислава, стоявшего на краю той башни и вглядывавшегося в ночную пустоту. Но когда тот оборачивался к двери, чтобы покинуть её, видение рассеивалось, словно туман над рекой ранним утром. И, проходя сквозь отца, Братислав исчезал без следа.

— Исайя стал хорошим мужем, — снова заговорила Магдалина, взяв руку брата в свою. — Поэтому ты можешь больше не беспокоиться обо мне, Братислав. — Она не ведала, что на самом деле его тревожит совсем иное. — Единственное, что до сих пор тяготит меня, это то, что я не могу подарить ему наследника.

Она сделала небольшую паузу, словно раздумывала над тем, стоит ли продолжать.

— Я была в обители «Плачущих сестер», — опустив взгляд, все же сказала Магдалина. — И видела невидящую Агнесс. Она сказала, что у нас с ним никогда не будет детей. Однако… я не теряю надежды.

Когда Братислав спросил, понимает ли она его, Магдалина лишь дважды моргнула глазами. По правде сказать, в тот момент она действительно до конца не осознавала, о чём он ведёт речь. В её маленьком мире ребёнок, которого она должна была выносить и родить, мог быть только от мужа — и никого другого. А поскольку этим человеком был Исайя Торнхейм, она, очевидно, не видела иной кандидатуры. О втором замужестве же, пока был жив первый супруг, она и вовсе не помышляла.

И лишь когда он заговорил о ребёнке, которого увидел в своём видении, взгляд Магдалины стал мягче, а на лице появился живой интерес. Она так страстно желала родить ребёнка, что даже не задумалась о том, кто мог быть его отцом. Словно нежный цветок после долгой зимы, в её сердце вновь распустилась надежда.

— Ты поселил в моем сердце надежду, — нежно сжав его руку, произнесла Магдалина, смотря на брата с глубокой благодарностью.

Она услышала лишь то, что хотела услышать, и упустила самое важное — слова об условиях, которые могли иметь серьёзный вес в этой истории. Уже сейчас Магдалина ждала ребёнка от него, но не ведала об этом. А невидящая Агнесс, хоть и видела её с младенцем на руках в тот день, не проронила ни слова. Ей лучше всех было известно, что порой не стоит вмешиваться в судьбу.

— Верю, что нам под силу изменить многое, — произнесла Магдалина, не отрывая взгляда от брата. — И даже преодолеть предначертанный фатум.

Разговор с Братиславом вселил в неё чуть больше уверенности, что, быть может, её старания всё‑таки увенчаются успехом. В стремлении забеременеть Магдалина испробовала многое: приезжала в обитель «Плачущих сестёр» и истово молилась богине, прикасалась к святыне в Теневом лесу, пила травы, которые, по словам опытных женщин, должны были помочь, — и не останавливалась, пробуя всё новое ради осуществления заветной мечты. Теперь же слова Братислава подарили ей надежду, что всё это было не напрасно. И однажды она найдёт способ, чтобы в её чреве зародилась жизнь.

Магдалина поднесла его руку к своим губам и поцеловала.

— Ты дал мне надежду, а большего мне и не нужно, — снова произнесла она с улыбкой. — Однажды мы с Исайей станем родителями… Если только, — она чуть помедлила, — в том видении ты видел именно нашего ребёнка, а не очередного моего племянника.

Веселье в её голосе ещё звучало, но улыбка невольно померкла, стоило ей всерьёз задуматься об этом.