Дворцовые стены из белого мрамора еще хранили дневное тепло, когда Лайтрэйн, стараясь не привлекать внимания стражи, пробирался к спальному крылу. Приглашение императора для него было честью, больше похожей, правда, на золотую клетку, но принцесса Колестис... Проявленный ей интерес был куда более будоражащим мысли и непредсказуемым!
Ее легкий смех во время обеденного приема, вызванный дерзкой шуткой артиста об императорской чернокожей наложнице, до сих пор стоял у барда в ушах. Через свою служанку Колестис дала ему знать, что ждет его перед ужином для беседы, а Лайтрэйн не привык заставлять даму ждать долго.
Впрочем, симпатии Мэксентиуса недостаточно было, чтобы нахальным образом заявиться к покоям Колестис открыто. К тому же, хоть Лайтрэйн был остер на язык, однако не так уж и глуп: еще не зная тонкостей местных придворных интриг, он не стал бы так слепо рисковать своим первым успехом, давая пищу для сплетен, и отнюдь не напрасно.
Ох, если бы только бард знал, что первый его наниматель — сенатор Корнелиус, едва не ливший его головы — никто иной, как муж златовласой красавицы, вся ситуация приобрела для него особую пикантность! В конечном счете, желая укрыться от внимания стражников, бард решил прогуляться к балкону Колестис через внутренний сад, где впервые ее и увидел.
Сад окруженный стройной колоннадой, утопал в тишине. Белоснежные колонны из эросианского мрамора были увенчаны резными капителями в виде листьев аканта, создающими ритмичную игру света и тени. На стенах, скрытых за колоннами, виднелись искусные фрески, изображающие бескрайние сады и мифических существ, что словно расширяло пространство этого дворика до бесконечности.
Лайтрэйн шел по мозаичным дорожкам, и звук его шагов — мягкое шуршание кожаных сапог по гравию — казался святотатством в этой застывшей в мраморе тишине. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь густой пурпур на вершинах колонн и глубокие, почти осязаемые тени в нишах со статуями.
Он остановился у края бассейна-имплювия. Вода в нем была темной и неподвижной, как зеркало, в котором отражалась первая вечерняя звезда: «Как блеск ее глаз», — тут же промчалась шальная мысль в голове.
Бард коснулся пальцами холодной руки мраморной нимфы, украшавшей фонтан, и невольно сравнил этот камень с прохладной кожей принцессы, когда Колестис передала ему розу:
«Она хочет знать о моей первой песне?» — усмехнулся он про себя, глядя на статую какого-то воинственного бога, грозно возвышавшуюся в углу дворика. — «А может быть, сидя здесь, среди роз и шелков, она хочет услышать правду о грязи дорог, морской болезни или моей истыканной копьями гвардейцев спине? Что ж, я дам ей и эту историю. Но боюсь, после нее стены этого дворца станут казаться ей еще теснее».
Он сорвал листок розмарина, росшего подле фонтана, растер его между пальцами и вдохнул резкий, хвойный аромат. Этот сад был верхом совершенства, но для Лайтрэйна он оставался клеткой, пусть и с мраморными колоннами.
Лайтрэйну доводилось кружить головы и другим знатным дамам. Доводились ему и скитаться в дорожной пыли, довольствуясь случайными улыбкам трактирщиц. Но Колестис была какой-то другой, удивительной, словно двуликой — сочетающей имперскую холодность и юный задор. Она смеялась не губами, а глазами — в них плясали какие-то колдовские искры, которые он раньше видел только в кострах бродячих артистов.
Оказавшись под нужным балконом, бард нащупал в кармане гладкий, сухой плод каштана, подобранный в саду. Он взвесил его в руке, прицелился и легким движением подбросил вверх. Глухой удар о деревянную раму открытого окна прозвучал в тишине сада неожиданно громко.

Отредактировано Лайтрэйн (16.02.2026 20:00)